«Черный ворон, я не твой…»
Добрый день, уважаемая редакция!
Хочу поделиться впечатлениями о поездке на Колыму в 20-х числах апреля этого года...
Я внучка Петрова Антона Никитича, родившегося в 1898 г., осужденного в 1937 г. и отправленного на Колыму, где прожил восемь лет... В семье была известна история, что осуждён он был несправедливо. Его родным и мне, в том числе, было непонятно, как невинно осужденный человек, прошедший через колымские лагеря, смог сохранить веру в Советскую власть, вывешивать на калитку красный флаг 1 мая и 7 ноября, белить трубу к этим праздникам, а на столе у него до самой смерти стоял бюст Ленина?..
Три года назад я обратилась в ФСБ Красноярского края и мне предоставили для ознакомления дело о заражении зерна клещом в Канском «Заготзерно» в сентябре 1937 г. Мой дед работал там сначала грузчиком, потом кладовщиком и заведующим складами. В августе 1937-го его внезапно увольняют, без объяснения причин, а через несколько дней просят выйти и подменить отсутствующего кладовщика.
9 сентября 1937 г. в «Заготзерно» проходит массовый арест по обвинению в умышленном заражении клещом нового урожая. Забрали деда ночью, бабушка, беременная на девятом месяце, бежала за машиной и кричала: «Куда вы его повезли?»
В Канске в это время сгорел новый мелькомбинат, поэтому рассмотрение дела было по всей строгости. Всех четверых – директора, технорука, зав. лабораторией и кладовщика, моего деда, выездная Коллегия Красноярского краевого суда приговорила к высшей мере наказания с конфискацией имущества, без права на обжалование. Суд состоялся 8 октября 1937 г., а 9 октября родилась дочь Лидочка, четвертый ребёнок моего деда Антона.
Старший сын Антона Никитича, 14-летний Виктор, незамедлительно написал письмо Сталину и Калинину о помиловании отца: «Мой отец рано остался сиротой, с детства батрачил на других людей…»
Это письмо я нашла в Государственном Архиве РФ, в Москве, плакать хотелось, когда читала эти строки…
Письмо поступило в Москву 18 октября, а 21 октября 1937 г. в Красноярский краевой суд направлена телеграмма: «ПРИГОВОР В ОТНОШЕНИИ ПЕТРОВА ОТЛОЖИТЬ, МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА СРОЧНО ВЫСЛАТЬ В МОСКВУ...»
В ноябре 1937 г. Верховным Судом СССР Высшая мера наказания была заменена на 15 лет ИТЛ. Сначала деда выслали в УРАЛЛАГ, потом в г. Энгельс, куда я и обратилась. Увы, пришёл ответ: «...Петров для отбывания наказания не прибывал...»
Тогда я решила писать во все территории, где были ИТЛ. Первый запрос – ФСБ города Магадана. И через три дня получила ответ: «Петров А.Н. прибыл в июле 1939 года, в феврале 1941 года дело пересмотрено, ст. 58-7 изменена на ст. 111 УК РФ с наказанием три года с учетом отбытия. В августе 1941 года он освобождён». И стал вольнонаемным...
Через неделю пришел ответ из Магаданского Архива – копия карточки Т-2, где указаны места работы деда в качестве вольнонаемного – прииск «Золотистый», ГРУ ДС, АГУ ДС. В карточке указана семья деда – жена Клавдия Васильевна и четверо детей. При заполнении карточки дед не знал, что младшенькая Лидочка умерла ещё в 1939 г. от скарлатины…
С тех пор я мечтала побывать на Колыме, в месте отбывания наказания моего деда – Петрова Антона Никитича. Рассказывали, что здесь он жил с какой-то женщиной, и даже, что у них родились дети. Она приезжала за ним в Канск после освобождения, но дед не вернулся…
К поездке готовилась два года – смотрела фильмы о Колыме, читала воспоминания, составляла план поездки, пыталась расшифровать эти ГРУ ДС, АГУ ДС, место их нахождения, чтобы узнать, где все же прожил мой дед 8 лет. Заранее заказала экскурсии в Краеведческом музее в зал «Колымские судьбы» и музее Естественной Истории, обзорную по Магадану и Охотскому побережью.
Но как бы мы ни изучали историю по Интернету, ничто не заменит личного знакомства с территорией. Например, монумент «Маска Скорби». Много я про него прочитала, но, когда стояла у подножия, и гид Сергей рассказал, что разорванная арка на входе означает разрыв с семьей, с прошлым, слезы наворачивались… Так и вышло. Десять лет никто не знал о судьбе деда, а пришел он неожиданно также ночью… Мы стояли у Маски, колокол, который находится в правой глазнице, внезапно зазвучал… Я чувствовала незримое присутствие деда. Проезжая по Магадану с гидом Сергеем, я запоминала здания, построенные до 1939 г. – их видел дед. Также, как и Нагаевскую бухту и Колымский тракт, которые точно он пережил. В Краеведческом музее мы определили, что прибыл дед на Колыму в один день с Сергеем Павловичем Королёвым.
Большой подмогой стало знакомство с Паникаровым Иваном Александровичем, организатором музея «Память Колымы» в Ягодном. Я написала ему письмо с просьбой помочь в поиске мест отбытия наказания деда. И нам посчастливилось проехать вместе по Колымской трассе. Он показал поворот на прииск «Золотистый», Ларюковую, Оротукан, где находились Геологоразведочное и Аэрогеодезическое управления Дальстроя, где в 1940-е гг. трудился мой дед. Всю дорогу мы говорили о судьбе моего родственника, о том, что история лагерей Колымы разделялась на несколько периодов: Берзинская – до 1937 г., период жестоких репрессий – 1937-1939 гг., военные и послевоенные годы. Менялась обстановка, менялись и порядки. Иван Александрович рассказывал о невероятных случаях спасения заключенных, о том, какой новаторский труд возделывания колымских земель и развития животноводства был здесь, восхищался геологами, добровольцами и высочайшими профессионалами. А ведь мой дед общался шесть лет с геологами и геофизиками, с этими героями-изыскателями! В музее «Память Колымы», в Ягодном, мы посмотрели письма, которые заключенные отправляли на Родину: «…Деньги нам не присылай, а лучше покупай себе продукты, береги свое здоровье…», – пишут в одном. — «Спасибо за передачу, мы с твоим посланником передаем тебе витамины со всеми микроэлементами…», — строки из другого письма.
И, конечно же, побывали на «Серпантинке», где расстреливали заключённых в 1937-1939 гг. Хотя в Интернете мы с супругом читали, что никаких расстрелов вблизи поселка Хатыннах в Ягоднинском районе не было. Спросили у Ивана Александровича, на что он ответил: «Запомни, люди в большинстве своем, в т. ч. и различных правовых структурах, были хорошие, а сволочи были, есть и будут…» И показал нам книгу «За нами придут корабли», подготовленную и выпущенную в 1999 г. девятью сотрудниками ИЦ УВД Магаданской области. Открыл страницы: 23, 42, 45, 47 и др., где написано, сколько человек в какой день и год расстреляно на «Серпантинке». Эту же книгу мне рекомендовали в Магаданском краеведческом музее. Я сфотографировала первые 60 страниц этого официального документа.
Отдельные слова хочу сказать о магаданцах. Когда мы рассказывали о своей истории, люди сразу менялись в лице – появлялось участие, желание помочь, поддержать. Видно, что эта тема живет в сердцах людей особой памятью, особой болью.
После возвращения домой, в 1947 г., мой дед прожил еще 30 лет. Плотничал, как и на Колыме. За домом у него была своя столярочка. Друзей не было, кто поймет его, не побывавший здесь? И кому рассказать, что расстрел заменен на три года ИТЛ после обращения к Сталину? Для всех он был «врагом народа». Но иногда он покупал бутылку водки и пел: «Черный ворон, я не твой…»
Уезжая из этих мест, трудно перестраиваться на прежнюю жизнь. Эти дни, встречи, беседы, документы – это и скорбь, и радость проживания с родным человеком части его жизни, а значит, и моей жизни.
Конечно, нам хотелось бы найти ту женщину, которая скрасила моему деду жизнь в те годы здесь, на Колыме. Кто она? Местная или, скорее всего, такая же вольнонаемная? Мы обращались и в ЗАГС, и в Архив, и в научный отдел Магаданского краеведческого музея к Александру Сергеевичу Навасардову… Пока ничего не нашли. А ведь может быть, еще живы их дети, наши родные? Поиски мы планируем продолжать.
Если кто-то может помочь с поисками женщины, которая была рядом с моим дедом, Петровым Антоном Никитичем, уроженцем села Рыбное, Рыбинского района, Канского округа Красноярского края, в период с 1941-го по 1947 г., прошу написать Ретинской Наталье Георгиевне, e-mail: Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript..
Возрастная категория материала: 12+
